среда, 7 мая 2014 г.

афоризм и оказывается наиболее адекватным воплощением розановского "нутряного" (органического) видения (ощущения) мира

http://www.rlspace.com/interesno-chto-u-rozanova/
Между тем афоризм - жанр, существующий как выявленная и явленная антитеза, антиномия частного и общего, опыта и мыслительного обобщения, данного и мыслимого, - никогда не есть безусловно и однозначно "готовая формулировка", и тем очевиднее он не является таковым у русских авторов. Афоризм суть "абсолютная законченность" постольку, поскольку сказано только то, что сказано - и более ничего добавлено и разъяснено не будет.
Но афоризм одновременно суть "абсолютная незаконченность" - опять-таки потому, что сказано только то, что сказано, а этого всегда оказывается совершенно недостаточно для более или менее определенного и окончательного истолкования смысла сказанного. Особенность же русского варианта жанровой формы, как представляется возможным утверждать, состоит именно в том, что эта формально-смысловая "незаконченность" афоризма оказывается максимально выявленной, обнаруженной и акцентированной. В результате создается впечатление, что русский афорист (конечно, в том случае, если мы имеем дело с так называемым "настоящим жизнеупорным афоризмом"53 ) вообще не озабочен "проблемой формы" в пределах отдельного афоризма, стремясь таким образом уйти от какой-либо авторской ("завершающей") роли, полностью, казалось бы, переложив ее на плечи читателя (отсюда - исключительная роль последнего для отечественных афористов, пытающихся, как правило, "объясниться" со своим предполагаемым "соавтором" в разного рода "предисловиях" ). Однако в то время как отдельные афоризмы русского автора "завершены" не более, чем любая случайно проведенная черта на поверхности земли, общий "броуновский" рисунок этих "черт" {афористический контекст) "затягивает" в себя читателя, с неизбежностью заставляя последнего вновь и вновь пытаться уловить в их хаосе живое биение, пульс "жизненного целого", иначе - уловить "сверхформу" ("вне-форму") жизни.
Именно потому афоризм и оказывается наиболее адекватным воплощением розановского "нутряного" (органического) видения (ощущения) мира. Именно потому Розанов и приходит к этой форме, уже в течение столетия существующей на русской культурной почве, однако доводит обозначенную особенность отечественного афоризма (его принципиальную внешнюю "вне-форменность") до известного предела, притом впервые прокламируя ее. В творчестве Розанова, таким образом, отчетливо обнаруживается и осознает себя основная тенденция становления русской афористической формы, прослеживаемая на протяжении XIX-начала XX века: "без-форменность" на уровне микроцелого (отдельный афоризм) и достаточно четкая форма на уровне "фрагментарного макроцелого" (афористический контекст), возникающая как некий аналог целостного и живого образа-видения мира, который проступает по траекториям "встреч" автора и читателей афористического собрания, слагаясь из этих "микрообразов", рождающихся от каждого афоризма.
В полном соответствии с характерным для его времени достаточно расплывчатым представлением об афоризме сам Розанов одновременно и соотносит, и не соотносит свое творение с данной литературной формой. Он упоминает несколько раз слово "афоризм" в связи с текстом "Уединенного" и "Опавших листьев", и в этих случаях всегда имеется в виду нечто наподобие так называемого "классического афоризма" (максима, чуть ли не "бонмо"). То есть именно (как отмечает Синявский) некое отточенно-законченное, остроумное, судя по всему, краткое высказывание-суждение. Например: "Мой афоризм в 35 лет: "Я пишу не на гербовой бумаге" (т. е. всегда можете разорвать)" (Уед., 186); "У Мережковского есть замечательный афоризм: "пошло то, что пошло"..." (ОЛ, 472).55 Подобный "нормативный" подход к определению афоризма как жанра (весьма традиционный для начала XX века, а также для современного отечественного литературоведения) отзывается и в появляющемся во втором коробе "Опавших листьев" рассуждении о специфике "Уединенного" по сравнению с более ранними по времени создания "Эмбрионами": ""Эмбрионы". Из книг, из "Торгово-промышл. газеты" ("Из дневника писателя"), "Попутные заметки" (из "Нов. Вр."), из "Гражданина". Это нужно издать в формате "Уединенного", начиная каждый афоризм с новой страницы.
Смешивать и соединять в одну книгу с "Уединенным" никак не нужно. "Уединенное" - без читателя, "Эмбрионы" - к читателю" (ОЛ-2, 296). А. Синявский, который в свое время справедливо заметил, что "Эмбрионы" с их "свободной, быстрой и летучей" формой ("не самые мысли, а как бы зачатки, зародыши, семена мыслей... тоже что-то незаконченное, а только намеченное и брошенное на ветер") "безусловно... подготовили Розанова к "Уединенному" и "Опавшим листьям"", считал, что ""без читателя" означает: "Уединенное" и "Опавшие листья" обращены к себе и на себя. И содержанием здесь становится авторское "я", авторская интимность и субъективность. А в "Эмбрионах" главный материал - вопросы культуры и истории, то есть нечто объективное".56 Как представляется, акцентированное Розановым различие "без читателя" - "тс читателю" обусловлено не только "субъективно-личной", в первом случае, и "общественно-объективной" тематикой - во втором, но и отсутствием-наличием авторской установки на сохранение каких-либо внешних примет "литературной отделки" ("формы" как ощутимой законченности, завершенности) в пределах отдельного фрагментарного текста.
Наличие таковой в "Эмбрионах" дает возможность Розанову причислить их к некоей композиционно-речевой форме (афоризм) как определенной "разновидности" традиционно-ролевых взаимоотношений автора и читателя. Отсутствие же видимых следов "писательской работы" ("сделанности", "оформленности"), в том числе на уровне сегментов фрагментарного макроцелого (что, как известно, и являлось главной задачей Розанова в "Уединенном" и "Опавших листьях" - "ничего лишнего", никакой "выпечки"), выводит, по мысли Розанова, его "трилогию" за пределы "литературы" как таковой ("почти на правах рукописи", "преодоление литературы" и т. д.), т. е. изымает этот текст из "нормативной" системы координат "писатель-читатель".
"Без читателя" - значит "без формы". Соответственно этому получается, что мы, с одной стороны, имеем недвусмысленные (хотя и без прямого называния) отсылки Розанова, автора "Уединенного" и "Опавших листьев", к афоризму как композиционно-речевой форме в том случае, когда речь идет о фрагментарном макротексте - ибо таковой суть именно принципиальное "отсутствие формы" (как целостности, последовательности, логической взаимосвязи и т. д.).
Например, упоминание Розанова в начале короба второго "Опавших листьев" о необходимости печатать все "аналогичные" его сочинения "в том непременно виде, как напечатаны" "Уединенное" и "Опавшие листья": "с новой страницы каждый новый текст" (ОЛ-2, 3); насколько это для автора важно, легко уловить из оговорки о том, что он лишь по "внешним" причинам изменяет здесь этой ""форме" (!) с крайним удручением духа". Данный пассаж практически напрямую соотносится с тем весьма точным определением афоризма (формальная и семантическая отдельность, самостоятельность каждого высказывания в пределах афористического собрания), которое находим в розановской рецензии на "Апофеоз беспочвенности": "Книга, т. о., рассыпалась и вместо ее появился хаос афоризмов. В этой груде мыслей, ничем не связанных, каждая страница воспринимается отдельно; м. б. она и неверна: но ее неверность ничего не разрушает в двух соседних страницах и в свою очередь нимало не зависит от того, верны или неверны они. Каждый камешек здесь говорит за себя и только о себе и имеет свою удельную цену, определяемую составом его и обработкою, а никак не ценностью постройки, в которую он вставлен".57 Но, с другой стороны, Розанов постоянно удивляется и радуется тому, что открыл нечто совершенно новое в плане литературной формы (см. все рассуждения в "трилогии" о том, что так никто не писал до него, что на нем "литература кончилась"), не соотнося, таким образом, свое сочинение ни с чем, прежде бывшим, в том числе с тем, что так или иначе принято было именовать афоризмом.

Комментариев нет:

Отправить комментарий